Московскiя Въдомости
16+

От модернизма к постмодернизму: расширенное послесловие к дискуссиям о проекте нового Православного Катехизиса. Часть 1

23 Ноября 2017, 10:25 # / Новости / Церковь / В России / 20960.html

В православной среде часто говорят об опасности модернизма, а точнее, модернизации христианства, приспособления его под специфику времени, под требования современности. Возникает справедливое опасение, что подстраиваясь под общество, христианство перестает быть самим собой, изменяет своей сути и основной задаче. Ведь цель христианства – преобразить мир, а не преобразоваться под него. Нелеп аргумент, часто приводимый сторонниками модернизма, – мы растеряем паству, останемся вне общества, вне истории. Так христианство в принципе — вне истории, оно – в вечности и именно вечным соединяется паства Христа, вне зависимости от того, что происходит во времени.

Христианство объединяет как раз тех, кто осознает приоритет вечного перед временным, историческим; небесного перед земным. Так что модернизм не множит христианскую паству, а уничтожает ее, ибо сколь бы многочисленно не было бы модернистское сообщество, оно уже не будет Церковью. И те, кто предан Христу, в этом сообществе будут чужими и гонимыми, но они-то и сохранят подлинное христианство. Нет, это не зилотство и не катакомбность (хотя и подобная опасность существует, особенно в условиях набирающего силу модернизма). Христианин чуток к истории, но он воспринимает происходящее в ней и участвует в ее событиях именно как христианин, с позиций вечной Истины, выраженной в учении Христа.

Новая личина лукавого

Однако в настоящее время модернизм – угроза вчерашнего дня. На смену модернизму пришел куда более страшный враг – постмодернизм; нам угрожает уже не модернизация, а постмодернизация христианства вообще и православия, в частности.

Что общего у модернизации и постмодернизации христианства и в чем их существенные различия?

Их объединяет, прежде всего, привнесенное модернизмом стремление подстраиваться под общество, быть современным. Без модернизации не было бы постмодернизации.

Соответственно, и меняется христианство параллельно с обществом, повторяя его переход от модернизма к постмодернизму, отражая в себе особенности, вызванные данным переходом.

В рамках модернизма христианство тоже подвергается интеллектуализации. Не удивительно, что модернистские течения в христианстве – порождение интеллигенции

Модерная культура приветствовала изменения, можно даже сказать, возводила их в культ. Модерн – проект, он всегда устремлен в будущее. Но при всем этом, модерн признавал наличие нормативности, ценностных систем. Они были тем, что подвергается изменению, но не устранению вообще. Собственно, иначе изменение теряло бы смысл, ведь исчезало бы то, что изменяется. Более того, модерн выступал за «проективность», осмысленность изменений, он видел то, ради чего изменения осуществляются.

Модернизм проникнут интеллектуалистским духом. Он пытается все интеллектуализировать. Ведь сила интеллекта – критическая и проективная, а это суть модерна.

В рамках модернизма христианство тоже подвергается интеллектуализации. Не удивительно, что модернистские течения в христианстве – порождение интеллигенции. Модернистская интеллигенция пыталась создать адекватное себе христианство. В процессе участвовали, разумеется, и представители духовенства – выходцы из той же интеллигенции и ощущавшие себя ее частью (пусть и особенной).

Интеллектуализм проявлялся, во-первых, в самом стремлении адаптировать христианство к особенностям общества и присущего ему сознания. Во-вторых, в превращении христианства в религиозно-философскую систему, отвечающую требованиям модерна. По сути, христианство призвано стать одной из интеллектуальных систем, включенной в диалог подобных систем на равноправных началах. Христианство становится фактором интеллектуальной жизни «модерного общества». Интеллектуальной, но не духовной.

Происходит «либерализация христианства», оно превращается в дополнительное подтверждение модерного гуманизма, прав человека, демократических свобод и т.д. Причем, не либеральный набор «христианизируется», а христианство «либерализируется»

Само по себе это влечет существенную трансформацию не только формы, но и содержания.

В первую очередь, исчезает «сверхразумность» христианства, оно низводится лишь до того, что можно обосновать по строгим правилам логики. Кроме того, происходит «либерализация христианства», оно превращается в дополнительное подтверждение модерного гуманизма, прав человека, демократических свобод и т.д. Причем, не либеральный набор «христианизируется», а христианство «либерализируется».

Интеллектуализация христианства выхолащивает его сущность, готовит его к дальнейшим пагубным трансформациям.

Характерен ответ А.И. Осипова на вопрос об его отношении к трудам протопресвитера Александра Шмемана. «Интеллектуал, умница… но он бесконечно далек от понимания смыла духовной жизни». Алексей Ильич вспомнил фрагмент из дневников о. Александра, где он пишет о том, что не принимает наследия Св. Игнатия Брянчанинова и Св. Феофана Затворника. Разумеется, их невозможно принять исключительно интеллектуально, ибо в основании взглядов Святителей – вера, а не разумная конструкция, а также неизбежно возникнут противоречия с «либерально-гуманистическими» принципами.

Отметим существенный для дальнейшего момент. Ведь Брянчанинова называют «учителем покаяния», но именно покаяние и трудно принять в рамках «либерально-христианского» сознания, равно как трудно будет и «полюбить страдание», как учил Св. Лука (Войно-Ясенецкий).

Данное явление можно считать завершением достаточно длительного противостояния «либеральной религии» и христианства. Секуляризация европейской культуры, осуществлявшаяся в конце XVII—XVIII вв., постепенное вытеснение из нее христианских начал, привела к разрушению сакральных оснований культуры, что, в свою очередь, чревато социальной деструкцией. С полной очевидностью это проявилось в Великой французской революции. Стабилизация общества осуществлялась, в том числе, и за счет восстановления сакральных начал культуры, осуществлявшейся путем «сакрализации десакрализующего» – Природы, Разума, Прав человека, Естественных законов и т.д., в результате чего и возникла особая «либеральная религия», ставшая основанием буржуазного общества.

Отметим существенный для дальнейшего момент. Ведь Брянчанинова называют «учителем покаяния», но именно покаяние и трудно принять в рамках «либерально-христианского» сознания

Долгое время отношения между либеральной религией и христианством были достаточно напряженными, вплоть до жесткой конкуренции. Но в XX столетии, в условиях модерна, переживающий очередной кризис либерализм решил «поправить дела» за счет христианства, убивая таким образом «двух зайцев» — нейтрализуя «опасного противника» и укрепляя себя за счет двухтысячелетнего авторитета христианства.

В результате возникает квазирелигиозная морально-идеологическая интеллектуальная конструкция, отвечающая запросам либерально-ориентированной интеллигенции. Данная конструкция имела множество вариантов – от религиозно-философских кружков интеллигенции нового богословия до более массовых христианско-демократических движений, «теологий освобождения» и т.д. Возникает множество форм институализации либерально-христианского модерна. Они освящаются христианскими конфессиями. Как, например, произошло на втором Ватиканском соборе. Побочным продуктом подобного модернизма становится «новое зилотство» — реакция отторжения, вызванная «либерализацией христианства» в среде верующих, не готовых принять и не понимавших обоснованности его интеллектуально-политических интерпретаций.

Модернизм и зилотство – крайности, не означающие, разумеется, растворения в них христианства.

Постмодерн – бытие «здесь и сейчас», не имеющее прошлого и будущего. Прошлое уничтожается переинтерпретацией, выгодной настоящему, или забвением. Будущее устраняется эгоистическим чувством безразличия к нему, сопровождающемуся полной безответственностью

Общество постмодерна отличается от общества модерна. Прежде всего, тем, что в нем не только приветствуются постоянные изменения, но отвергается всякая безусловная нормативность, абсолютность ценностных систем, заменяемая ничем не ограниченной альтернативностью. Постмодерн манифестирует себя как процесс всеобщей деструкции. Процесс – инициируемый, но не направляемый – достаточно отменить нормативность, дальше все пойдет само собой. Любая деятельность в данном обществе строится по модели игры.

Постмодернистов не интересует будущее, не лишено противоречивости даже говорить о «проекте постмодерна». Ибо «проект» свойственен модерну, устремленному в будущее, пытающемуся сознательно творить будущее, и, в данном смысле, чувствующему ответственность перед ним. Постмодерн – бытие «здесь и сейчас», не имеющее прошлого и будущего. Прошлое уничтожается переинтерпретацией, выгодной настоящему, или забвением. Будущее устраняется эгоистическим чувством безразличия к нему, сопровождающемуся полной безответственностью. «Здесь и сейчас» постмодерна – экстраполяция знаменитого принципа «короля-солнца» — «После нас хоть потоп». Именно потому нелепо предъявлять постмодернистам упреки в деструкции общества и человека. Их не интересует, что будет потом. Их увлекает игра. Здесь и сейчас.

На смену интеллектуализации модерна приходит деинтеллектуализация. Любая интеллектуальная или духовная деятельность (модерн уже устранил различие между ними) объявляется «дискурсом», осуществляемым по произвольно сформулированным правилам, которые можно свободно менять, как меняются правила игры. Разум превращается в игровое средство, джойстик, с помощью которого можно играть. Но разум – не джойстик, а мощнейшее оружие, способное уничтожить общество, самого человека, а вместе с ними и разум сам по себе. Представьте в роли «игровой палочки» ядерную боеголовку.

«Теология смерти Бога» — типичное творение теологов-постмодернистов

 

Интеллектуальность разрушается «дискурсивностью», «нарративностью», «коллажем цитат», «ризомностью», «шизоанализом», «фрагментарностью» и т.д.

Деинтеллектуализация приводит не к сверхинтеллектуальности, присущей религиозной вере, а к реабилитации всякой маргинальности – бред сумасшедшего становится равен научной теории, шедевру искусства или религиозной догме. Шизофреник привлекателен для постмодерна, так же как и преступник. Разрушение общества «интеллектуальными играми» дополняется разрушением самой интеллектуальной деятельности.

Разрушение христианства как «интеллектуального дискурса» подготовлено его превращением в «интеллектуальный дискурс», постмодерн подготовлен модерном.

Христианство в поле постмодерна – разновидность дискурса, чье право на существование не отрицается, но лишь как компонента поля, игровой ситуации, в которую можно войти, и из которой можно свободно выйти

Модернизированное христианство, адаптируясь под общество, срастаясь с либеральной религией, становится беззащитным перед изменениями общества и трансформациями либерализма. Постмодерн как ответвление либеральной культуры легко овладевает модернизированным христианством.

Христианство в поле постмодерна – разновидность дискурса, чье право на существование не отрицается, но лишь как компонента поля, игровой ситуации, в которую можно войти, и из которой можно свободно выйти, сочетая пребывание в ней с пребыванием в других, параллельно существующих игровых ситуациях.

Выражается это, как и в случае с модерном, в извращении и формы, и сути христианского учения, только на сей раз извращение становится максимально глубоким, фатальным.

Во-первых, христианство в принципе не может принять постмодернистский принцип отказа от абсолютности норм и ценностей, признать их условными, произвольно установленными и подлежащими изменениям в зависимости от любой прихоти или каприза.

Во-вторых, христианство, как это ни странно, не может согласиться с деинтеллектуализацией сознания. Христианство признает и уважает разум как богоданную человеческую способность, не абсолютизируя его. Вера сверхразумна, как и многие догматы христианства. Но разум – мощнейшее оружие устроения жизни, направляемый верой и ценностями христианства, он служит им как средством защиты, так и средством созидания, особенно в социальных, житейских, мирских вопросах. Недаром, «рассуждение» считают важнейшей добродетелью человека.

В-третьих, христианство противостоит деструкции общества и человека. Признавая нормативность человеческого бытия, оно не может допустить его субъективизации и хаотизации. Христианство не может признать «равноправия всего», отказаться от понятия греха, или, говоря социологическим языком, освятить любые девиации. Не следует на этом основании называть христианство антигуманным. Оно осуждает не человека, а грех. И именно потому, что грех губителен для человека. Христианский гуманизм заключается не в том, чтобы позволить человеку делать все, что ему заблагорассудится, а в том, чтобы побуждать к деланию полезного для себя и избеганию пагубного.

Еще менее приемлемо для постмодерна христианское отношение к страданию. Для традиционного христианина страдание – путь к искуплению. Для постмодерного – страдание — зло

В-пятых, отказ от понятия греха приводит неизбежно к отказу от принципа покаяния. В чем же кается, если нет греха?

Вспомним, уже модерн «не принимал» покаяния (о. Александр Шмеман – о Св. Игнатии Брянчанинове).

Еще менее приемлемо для постмодерна христианское отношение к страданию. Для традиционного христианина страдание – путь к искуплению. Для постмодерного – страдание — зло. Ведь постмодерн – реабилитация гедонизма. Исключение составляет единственная приемлемая для него интерпретация страдания – мазохизм, когда оно становится изощренным способом услаждения.

Все остальные разновидности страдания — порождение дискриминации. Несчастные маргиналы страдают от того, что дискриминированы (стигматизированы!). Их заставляет страдать не грех (греха-то нет), а то, что некто нечто объявил грехом. Общий случай логики апологетов педофилии. Растленные дети страдают не от того, что их подвергли растлению, а от того, что им сказали, что это плохо.

В-шестых, постмодерн не будет отрицать образы христианства. Он поступает тоньше (опять-таки используя средства, опробованные модерном). Он переинтерпретирует их, создает приемлемое для себя христианство, христианство по своему образу и подобию. Подмены порой очень изящные и особенно незаметны потому, что ложатся в русло либерального сознания, продолжают путь «либерализированного христианства» модерна.

За основу берется идея маргинальности Христа и его последователей относительно иудейского общества времени земной жизни Спасителя.

Василий Поленов. Христос и грешница. 1888

 

Ведь шли за ним нищие, гонимые, притесняемые, грешные в глазах того общества – рыбаки, блудницы, мытари и т.д. А гнали его – «правильные и уважаемые» фарисеи и книжники, строго нормативные судьи Синедриона…[1] Так кто распял, кого и за что? Христос – первый борец с дискриминацией, подвергшийся репрессиям со стороны властвующей элиты, отражающими их интересы нормами угнетавшей и дискриминировавшей людей. Кто первым вошел в Царствие Небесное со Христом? Разбойник. Или дискриминированный маргинал. Все правильно. Только опускается одна деталь (а дьявол, как известно, кроется в мелочах). Разбойник был «благоразумным». А «благоразумие» его состояло в том, что он покаялся, признав: «Достойное по делам своим приемлю…» И все прочие, пошедшие за Христом, правы не потому, что они маргиналы, а потому что покаялись, признали правоту Его учения и пытались исправлять свою жизнь. Спасение открыто всем, но путь к нему – через действенное покаяние. Христос победил грех, но не отменил его как таковой. Он не провозгласил, что нет больше грешников, а то, что для любого грешника есть возможность покаяния и спасения.

Но постмодернизм просто устранил эти «мелочи» — грех, страдание, покаяние … Собственно, в избавлении от подобных мелочей (или репрессивных предрассудков) и заключается постмодерное спасение.

Получилось вполне политкорректное постмодерное христианство, не приемлющее любой формы дискриминации, сохраняя образы и терминологию. «Православные геи», например, сегодня всерьез называют себя «стигматизированными»[2], примеряя раны Спасителя. Можно добавить, правда еще для пущего соответствия, что Христос был женщиной или вообще неопределенного гендера (а может и квир-идентичности), чернокожим и т.д.

И все прочие, пошедшие за Христом, правы не потому, что они маргиналы, а потому что покаялись, признали правоту Его учения и пытались исправлять свою жизнь

Подобное христианство активно институциализируется западными конфессиями (хотя любая постмодерная институализация разрушительна – нельзя институализировать деструкцию). Легализация однополой «любви», открытые лесбиянки, состоящие в соответствующем браке во главе «христианских» церквей, разрушение богослужения, страх осуждения «греха» (так его же нет! Точнее, есть один – признание существования греха). Обращение к пиар-агентствам для подправки «имиджа Бога». Последнее – не фантазия. Теоретики постмодерного «фанкового» бизнеса Й. Риддерстралле и К.Нордстрем, в своем бестселлере «Караоке-капитализм», ссылаясь на Реймера Теденса, СЕО ОgilvyOne Worldwide, привели следующую историю: «представители христианских церквей в Сингапуре пришли в компанию со словами: «У Бога проблемы с имиджем. Не могли бы вы помочь?». Помимо прочего, Реймер и его команда использовали SМS-сообщения, ориентированные на конкретные группы людей в определенные моменты времени. Некоторые из этих сообщений:

• Слава Мне, уже пятница! Бог.

• Даже я отдыхал в седьмой день. Бог.

• Хочу домой. Бог.»[3]

В той же книге Риддерстралле и Нордстрем описывали встречу с вполне «традиционными» скандинавскими протестантскими епископами, которые интересовались их взглядом на бизнес в современном обществе. Выслушав рассказ «фанкимаркетологов», епископы постановили: «— Это наш рынок… В этом наш шанс»[4].

Истории показательные. Протестантский и католический епископат готовы к конкуренции на фанковом рынке с «корпоративными религиями» (Й. Кунде) типа Apple или Virgine. Осталось дождаться только, когда иерархи снимут штаны, рекламируя свой «брэнд» или проведут акцию «кто придет в храм в одних трусах, получает отпущение грехов». Именно так продвигают собственные брэнды корифеи «фанкового» бизнеса. Впрочем, конкуренция предстоит серьезная. Те же Риддерстралле и Нордстрем констатируют, что «грех притягательнее добродетели» (точнее, то, что раньше объявлялось «грехом», того, что раньше объявлялось «добродетелью» – в те времена, когда еще не свершилось «ненормальность – новая норма»). И рекомендуют желающим преуспеть принять на вооружение список «семи смертных грехов», чтобы выстроить успешную рыночную стратегию. Придется существенно поработать над приведением в соответствие «корпоративной идеологии» с требованиями времени и разнузданной похоти.

_______________________

[1] Как говорит бывший клирик Русской Православной Церкви, а ныне «епископ Архиерейского Совещания Российской Православной Автономной Церкви (АС РПАЦ – одна аббревиатура чего стоит!) Игнатий Душеин: «христианство – не религия приличных людей. Это «свалившееся с Неба», данное Богом спасение, которое, кстати, приличные люди первого столетия совсем даже не хотели всерьез воспринимать. Приняли его всерьез разбойники, мытари, блудницы… И сейчас нам лучше не пользоваться критериями «приличности» человеческой наличности». 

[2] Любопытно, что в статье, опубликованной на «Ахилле» и представлявшей собой запись беседы нескольких людей, в том числе психологов и геев-мирян, данный термин первым употребил действующий священник РПЦ, пожелавший, правда, остаться анонимным. 

[4] Там же.

Просмотров: 200

Поддержите культурно-просветительный сайт.




Комментарии пользователей




Похожие новости

7523-й год от сотворения мира
2014-й год от Рождества Христова